маяковский поэма хорошо текст

Хорошо!

39 и № 40 (БММ); черновой автограф строк 1088–1107, 1123–1125, 1129–1130 в записной книжке 1927 г., № 41 (БММ); черновой автограф строк 3157–3159 в записной книжке 1927 г., № 42 (БММ); первоначальные наброски к строкам 1–8, 12–14, 89–95, 1503–1508 в черновом автографе с поэтическими заготовками для различных произведений на отдельном листе (ЦГАЛИ); черновой автограф глав 1, 9-17 и строк 2897–2898, 2901–2902 в записной книжке 1927 г., № 43 (БММ); черновой автограф глав 18 и 19 в записной книжке 1927 г., № 44 (БММ).

–8 — экземпляр, представленный Ленинградскому академическому Малому оперному театру (Ленинградская театральная библиотека); авторизованная машинописная копия глав 2–8; авторизованная машинописная копия глав 1-19 (хранятся у В. А. Катаняна); машинописная копия глав 2–8 (ЦГАЛИ).

«Новый Леф», М. 1927, № 6, строки 1372–1460 и 1610–1621 из 10 главы (под заглавием «Из поэмы «Октябрь»); журн. «Красная новь», М. 1927, № 8, август, главы 2–8 (под заглавием «25 октября 1917 года»); журн. «Новый Леф», М. 1927, № 7, глава 19 (под заглавием «Хорошо!». Из поэмы «Октябрь»); газ. «Комсомольская правда», М. 1927, № 217, 23 сентября, глава 17 (под заглавием: «Пою республику. Из Октябрьской поэмы») и № 221, 28 сентября, глава 18 (под заглавием «Красная площадь. Из поэмы «Хорошо»); журн. «На литературном посту», М. 1927, № 20, октябрь, глава 9 (под заглавием «Из поэмы «Хорошо»); журн. «Молодая гвардия», М. 1927, № 10, октябрь, главы 9-12 (под заглавием «Хорошо»); газ. «Вечерняя Москва», М. 1927, № 224, 1 октября, строки 2019–2040, 2063–2135 из 14 главы (под заглавием «Хорошо!». Отрывок II ч. Октябрьской поэмы»); газ. «Ленинградская правда», Л. 1927, № 236, 15 октября, строки 2231–2377 из 15 главы (под заглавием «Такая земля. Отрывок из Октябрьской поэмы «Хорошо»); газ. «Комсомольская правда», М. 1927, № 237, 16 октября, глава 6 (под заглавием «Кончилось ваше время. Отрывок из Октябрьской поэмы «Хорошо»); отдельное издание поэмы; корректурные листы 2-го издания (август 1928); второе издание; «Школьный Маяковский» (глава 19); Сочинения, т. 8.

«Комсомольская правда», М. 1927, № 249, 30 октября, строки 1372–1460 и 1610–1621 из 10 главы (под заглавием «Политика проста. Из Октябрьской поэмы»); журн. «Молодая гвардия», М. 1927, № 11, ноябрь, главы 13–19 (под заглавием «Хорошо»); газ. «Рабочая Москва», М. 1927, № 255, 7 ноября, глава 19 (под заглавием «Хорошо!»).

«Шквал», Одесса, 1927, № 37, сентябрь (под заглавием «25 октября 1917 г.»), строки 139–180 из 3 главы (с подзаголовком «Керенский») и строки 902–971 из 6 главы (с подзаголовком «Взятие Зимнего дворца»); № 44, ноябрь, 19 глава (под заглавием «Хорошо!»); № 49, декабрь, строки 2254–2319 из 15 главы (под заглавием «Хорошо!»).

«Октябрьские всходы», Харьков, 1927, № 17, сентябрь, строки 628–756 из 6 главы (под заглавием «Взятие Зимнего. Отрывок из поэмы «Октябрь»); № 18, сентябрь, строки 757–905 из 6 главы (под заглавием «Взятие Зимнего. Отрывок из поэмы «Октябрь»).

«Пролетарий», Харьков, 1927, № 255, 6 ноября, строки 139–205 из 3 главы, 415–496 из 5 главы, 1088–1237 из 7 главы и 17 глава (под заглавием «Хорошо!». Отрывки из Октябрьской поэмы»).

«Звезда Алтая», Бийск, 1928, № 211, 7 ноября, строки 3052–3163 из 19 главы (под заглавием «Хорошо!»).

«Поправься!» — «Поправьсь!» (по тексту журн. «Красная новь»); в строке 1764 вместо «Анатоль Васильевича» — «Анатоль Васильича» (по автографу); в строке 2417 вместо «Забыли приличие» — «Забыли приличия» (по автографу и авторизованным машинописным копиям). В строках 455–456, 464, 607, 1260–1261, 1323 разрядка дана по авторизованным машинописным копиям.

«Хорошо!» относится к декабрю 1926 — началу 1927 года. Одновременно велись переговоры с Управлением ленинградских академических театров, которое обратилось к Маяковскому с просьбой написать текст для юбилейного спектакля к десятилетию Октябрьской революции. 16 февраля 1927 года Маяковский подписал договор, в котором обязался «представить… законченное художественное произведение… каковое могло бы послужить канвой для синтетического спектакля, сценарий которого будет разработан самими Академическими театрами…»

— весной 1927 года часть поэмы (главы 2–8), которая и должна была послужить основой для юбилейного представления. Юбилейная комиссия одобрила текст поэта.

— июле, и две заключительные главы (18–19) были закончены в июле — начале августа 1927 года в Крыму.

–8), вторая часть (главы 9-17) и третья часть (главы 18–19). Рукопись первой части была сдана Госиздату 4 июля, второй — 22 июля, третья часть была прислана Маяковским из Ялты 5 августа.

«Октябрь», потом «25 октября 1917». Заглавие «Хорошо!» дано было уже после того, как поэма была закончена. Тогда же Маяковский устранил ее членение на 3 части.

«Хорошо!» в Большой аудитории Политехнического музея, в Доме печати, Колонном зале Дома союзов, а затем в конце 1927 — начале 1928 года в Ленинграде и многих городах Украины, Закавказья, Поволжья, Урала.

«Хорошо» считаю программной вещью, вроде «Облака в штанах» для того времени. Ограничение отвлеченных поэтических приемов (гиперболы, виньеточного самоценного образа) и изобретение приемов для обработки хроникального и агитационного материала. Иронический пафос в описании мелочей, но могущих быть и верным шагом в будущее («сыры не засижены — лампы сияют, цены снижены»), введение, для перебивки планов, фактов различного исторического калибра, законных только в порядке личных ассоциаций («Разговор с Блоком», «Мне рассказывал тихий еврей, Павел Ильич Лавут»)» (см. т. 1 наст. изд., стр. 28–29).

–1936) — лидер буржуазно-монархической партии октябристов, крупный московский промышленник, в 1917 году во Временном правительстве первого состава — военный и морской министр.

–1924) — крупный землевладелец, председатель 3-й и 4-й Государственных дум.

— см. примечание к стихотворению «Даешь изячную жизнь» (стр. 422 * ).

–1771) — выдающийся русский архитектор. Им построен Зимний дворец в Петербурге.

–171. В этой строфе Маяковский сатирически использует известное стихотворение Лермонтова о Наполеоне «Воздушный корабль», высмеивая стремление Керенского подражать Наполеону.

«Начало бонапартизма» (Сочинения, т. 25, стр. 199).

–217. Во Временном правительстве первого состава Керенский был министром юстиции, затем министром-председателем, военным министром и верховным главнокомандующим.

–1918) — генерал, верховный главнокомандующий при Временном правительстве; в августе 1917 года руководил контрреволюционным мятежом.

–259. Исполнительный комитет Петроградского совета постановил арестовать свергнутого Николая II. У Временного правительства было намерение отправить его за границу, в Англию. Король Георг V был двоюродным братом Николая II.

–265. …— и Бродский и Репин— Художники И. Е. Репин (1844–1930) и И. И. Бродский (1883–1939). писали портреты Керенского летом 1917 года. В 1926 году Репин подарил написанный им портрет в Музей революции СССР.

— правая социал-демократка, была одно время близка к кадетам. После 1917 года — ярый враг советской власти.

— см. примечание к стихотворению «Даешь изячную жизнь» (стр. 422 * ).

–303. Здесь и далее сатирически перефразирован разговор Татьяны Лариной с няней из 3 главы «Евгения Онегина».

— брат Николая II, в пользу которого Николай отрекся от престола.

« » — гостиница в Петрограде на ул. Лиговке.

–493. Имеется в виду клевета, распространявшаяся буржуазной печатью о политических эмигрантах, вернувшихся после свержения самодержавия из Швейцарии на родину. Они проехали через Германию и Швецию, так как Франция и Англия не разрешили им проезд через свои территории.

— германский император и король Пруссии в 1888–1918 годах.

— тюрьма в Петрограде.

–522. … — Л. Троцкий (Бронштейн) (1879–1940) был назначен Наркомвоенмором в начале 1918 года. (См. о нем примечание на стр. 529, т. 6 наст. изд.).

–1918) — генерал, в конце 1917 — начале 1918 года руководил контрреволюцией на Дону.

–557. — В чайниках под видом чая подавали в ресторанах спиртное (торговля спиртными напитками в военное время была запрещена).

–590. — рабочий район Петрограда.

— мост через Неву, соединяющий Выборгскую сторону с центром города.

–1928) — член Военно-революционного комитета Петроградского совета. Ему было поручено во главе рабочих отрядов занять почту, телеграф и телефон.

–616. — поздно— См. в книге воспоминаний Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир»: «Я…. ждал результатов совещания за дверью, в коридоре. Володарский, выйдя из комнаты, рассказал мне: «Ленин говорил: «6 ноября будет слишком рано действовать: для восстания нужна всероссийская основа, а 6-го не все еще делегаты на съезд прибудут [6] 7 ноября — в день открытия Съезда, так, чтобы мы могли сказать ему: «Вот власть! Что вы с ней сделаете?» («Десять дней, которые потрясли мир», М. 1923, стр. 67).

— жена царя Николая II. Здесь игра слов: Керенского звали Александр Федорович.

— мост через Неву в Петрограде, вблизи Зимнего дворца. Теперь — Кировский.

–657. Циничная фраза Керенского о «взбунтовавшихся рабах» была сказана им в апреле 1917 года на совещании делегатов фронта.

— улица, прилегающая к Зимнему дворцу. Теперь — улица Халтурина.

— солдаты лейб-гвардии Кексгольмского полка, выступившие на стороне революции.

–670. … …— Скрываясь от агентов Временного правительства, В. И. Ленин жил под именем рабочего Сестрорецкого завода Иванова. 24 октября переодетый и загримированный Ленин появился в Смольном институте, где помещался Военно-революционный комитет и штаб восстания.

–1937) и –1948) — члены Военно-революционного комитета Петроградского совета; командовали отрядами, штурмовавшими Зимний дворец. Описывая исторические события этого дня на Дворцовой площади и свержение Временного правительства, Маяковский пользовался воспоминаниями участников событий и в частности воспоминаниями Н. И. Подвойского, в которых подробно рассказывалось и о планах, и о расположении сил, и о самом штурме дворца.

— солдаты Павловского пехотного полка, принимавшие участие в штурме Зимнего дворца.

–724. — М. Бочкарева — один из организаторов появившихся летом 1917 года «женских батальонов смерти». В числе защитников Временного правительства был Первый Петроградский женский батальон.

— юнкера Михайловского артиллерийского училища.

— юнкера Константиновского артиллерийского училища.

— Министр продовольствия С. Н. Прокопович не присутствовал на последнем заседании Временного правительства: не мог проникнуть в осажденный восставшими Зимний дворец.

— мост через Неву вблизи Зимнего дворца. Теперь — мост лейтенанта Шмидта.

— министр торговли и промышленности, председательствовал на последнем заседании Временного правительства.

— тринадцать министров, членов Временного правительства.

–926. В воспоминаниях Н. И. Подвойского свержение Временного правительства описывается так: «Массы врываются в комнату, в массе тов. Антонов. То, что называлось Временным правительством — тут… почти мертво физически… «Именем Военно-революционного комитета Петроградского совета объявляю Временное правительство низвергнутым», — декретирует Антонов» («Октябрьская революция», хрестоматия, Госиздат, М. 1925, стр. 293).

–1041. « …— О встрече с А. А. Блоком, описанной здесь, Маяковский вспоминал еще в 1921 году в статье, написанной после смерти Блока: «Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда. Спрашиваю: «Нравится?» — «Хорошо, сказал Блок, а потом прибавил: — У меня в деревне библиотеку сожгли». Вот это «хорошо» и это «библиотеку сожгли» были два ощущения революции, фантастически связанных в поэме «Двенадцать» (см. статью «Умер Александр Блок» в т. 12 наст. изд.).

–1053. …— Маяковский имеет в виду характерные для творчества Блока поэтические образы. «Незнакомка» — название стихотворения и лирической драмы Блока.

–1077. — Имеется в виду миф о Христе, прошедшем как посуше по водам Генисаретского озера. В финале поэмы Блока «Двенадцать» Христос идет во главе красногвардейского патруля.

–1325. См. в «Горе от ума» Грибоедова — «И дым отечества нам сладок и приятен» (действие 1, явление 7).

–1387. Названия контрразведывательных органов Франции, Англии, Польши, Румынии.

–1513. … — Состоявшие из чехов (носивших голубые мундиры) части австрийской армии, сдавшиеся в плен русским в период мировой войны, в 1918 году подняли в Сибири и Поволжье контрреволюционный мятеж и этим облегчили продвижение Колчака.

–1581. Начальные слова песенки, популярной в английской армии («Путь далек до Типерери, далеко шагать…»).

…. «фратэрнитэ́» и «эгалитэ́»— «братство» и «равенство». «Свобода, равенство, братство» — лозунг французской буржуазной революции конца XVIII века.

–1609. Начальные слова старой национальной песни Североамериканских соединенных штатов («Янки, простофиля, не унывай, янки, простофиля и франт…»).

–1630. — Дома, принадлежавшие ранее золотопромышленнику Стахееву, по Лубянскому проезду, № 3, в Москве. В квартире № 12 жил Маяковский.

— Высший совет народного хозяйства.

–1650. … …— то есть слушают бродячих шарманщиков, бросая им деньги из окон на асфальт.

–1656. — песенка времен англо-бурской войны (1899–1902). Трансвааль (Южная Африка) — страна буров.

–1692. Весной 1920 года в Верховном трибунале разбиралось дело о крупных спекуляциях в Главтопе (Главном управлении топливной промышленности при ВСНХ); было привлечено к суду 50 человек.

— известный в дореволюционной Москве владелец булочных и кондитерских.

–1740. … — Частная столовая Зунделовича помещалась в доме, где жил Маяковский.

… — Луначарский А. В. (1875–1933) — нарком просвещения РСФСР в 1917–1929 годах.

Лиля — Лиля Юрьевна Брик, близкий друг Маяковского

Ося — Осип Максимович Брик (1888–1945), литературный критик, друг Маяковского.

— вокзал Северной железной дороги в Москве. В то время из-за недостатка топлива во многих домах замерзали канализационные трубы.

–1935. … — Речь идет о голоде в Поволжье в 1921–1922 годах.

Оля — Ольга Владимировна Маяковская (1891–1949), сестра поэта.

— Красная Пресня, один из районов Москвы, где жили мать и сестры Маяковского.

–2138. …— За стеной комнаты, в которой жил Маяковский, находилась входная лестница.

–2230. Конница генерала Мамонтова в августе — сентябре 1919 года прорвалась в тылы Красной Армии. В октябре Мамонтов был разбит под Воронежем.

–2253. Маяковский говорит о покушении на В. И. Ленина 30 августа 1918 года, совершенном правой эсеркой Каплан после выступления Ленина на заводе бывш. Михельсона.

–2286. 2 сентября 1918 года на заседании ВЦИК по докладу Я. М. Свердлова о покушении на В. И. Ленина было принято решение о красном терроре против буржуазии и ее агентов.

… — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ЧК) помещалась на Лубянской площади (теперь пл. Дзержинского).

–2319. Маяковский пародирует популярную уличную песенку «Цыпленок жареный, цыпленок пареный…»

— устроитель вечеров-выступлений Маяковского в городах СССР в 1926–1930 годах.

«Алмаз» — крейсер, на котором Врангель бежал из Крыма.

… …— Бежавшие из Крыма белогвардейцы высадились на полуострове Галлиполи (европейская часть Турции).

–2540. — все в порядке, хорошо.

–2573, 2583–2584. Цитируются строки известной военной песни «Марш Буденного» (слова А. Д’Актиля): «Ведь с нами Ворошилов — первый красный офицер: // Сумеем кровь пролить // За СССР».

–2711. … …— Маяковский говорит о похоронах В. И. Ленина 27 января 1924 года.

— каменный помост на Красной площади, построенный в 1534 году для объявления важнейших указов; использовался также для совершения казней.

–2765. — и женщина со знаменем склонилась над теми, кто лег под стеной— Имеется в виду барельеф работы скульптора С. Т. Коненкова на Кремлевской стене в память погибших во время уличных боев в октябре 1917 года. Снят в 1949 году в связи с реконструкцией одной из башен Кремля. Ныне находится в Музее революции в Москве.

–2805. –1926) — один из старейших деятелей коммунистической партии. В 1924 году — первый посол СССР во Франции. Маяковский вспоминает приезд Л. Б. Красина в Париж в декабре 1924 года.

Дорио — деятель рабочего движения Франции, впоследствии предал интересы рабочего класса.

–2816. — полпред СССР в Польше, был убит в Варшаве 7 июня 1927 года. Маяковский виделся с ним во время пребывания в Варшаве в середине мая 1927 года. Под непосредственным впечатлением смерти Войкова написаны были стихотворения «Да или нет?», «Слушай, наводчик», «Голос Красной площади» (см. стр. 130, 132, 139).

–3044. Маяковский говорит о венском восстании в июле 1927 года. Поводом к выступлению рабочих послужило оправдание судом фашистов, убивших двух рабочих. Восставшие подожгли здание суда.

Источник

Хорошо!

Октябрьская поэма
1

Время —
вещь
необычайно длинная, —
были времена —
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — «Факт».
Это время гудит
телеграфной струной,
это
сердце
с правдой вдвоем.
Это было
с бойцами,
или страной,
или
в сердце
было
в моем.
Я хочу,
чтобы, с этою
книгой побыв,
из квартирного
мирка
шел опять
на плечах
пулеметной пальбы,
как штыком,
строкой
просверкав.
Чтоб из книги,
через радость глаз,
от свидетеля
счастливого, —
в мускулы
усталые
лилась
строящая
и бунтующая сила.
Этот день
воспевать
никого не наймем.
Мы
распнем
карандаш на листе,
чтобы шелест страниц,
как шелест знамен,
надо лбами
годов
шелестел.

«Кончайте войну!
Довольно!
Будет!
В этом
голодном году —
невмоготу.
Врали:
«народа —
свобода,
вперед,
эпоха,
заря…» —
и зря.
Где
земля,
и где
закон,
чтобы землю
выдать
к лету? —
Нету!
Что же
дают
за февраль,
за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? —
Шиш.
На шее
кучей

Мать их за́ ноги!
Власть
к богатым
рыло
воротит —
чего
подчиняться
ей.
Бей!!»
То громом,
то шепотом
этот ропот
сползал

тюрьмы-решета.
В деревни
шел
по травам и тропам,
в заводах
сталью зубов скрежетал.
Чужие
партии
бросали швырком.
— На что им
сбор
болтунов
дался́?! —
И отдавали
большевикам
гроши,
и силы,
и голоса.
До са́мой
мужичьей
земляной башки
докатывалась слава, —
лила́сь
и слы́ла,
что есть
за мужиков
какие-то
«большаки»
— у-у-у!
Сила! —

Цари рождались,
жили,
старели.
Дворец
не думал
о вертлявом постреле,
не гадал,
что в кровати,
царицам вверенной,
раскинется
какой-то

От орлов,
от власти,
одеял
и кру́жевца
голова
присяжного поверенного
кружится.
Забывши
и классы
и партии,
идет
на дежурную речь.
Глаза
у него

Источник

Маяковский поэма хорошо текст

вещь необычайно длинная,были времена прошли былинные. Ни былин, ни эпосов, ни эпопей. Телеграммой лети,

строфа! Воспаленной губой припади и попей из реки

сердце с правдой вдвоем. Это было с бойцами, или страной, или

книгой побыв, из квартирного

пулеметной пальбы, как штыком,

просверкав. Чтоб из книги,

через радость глаз, от свидетеля счастливого,в мускулы усталые лилась строящая и бунтующая сила. Этот день воспевать никого не наймем. Мы распнем карандаш на листе, чтобы шелест страниц, как шелест знамен, надо лбами годов шелестел.

«Кончайте войну! Довольно! Будет! В этом голодном году невмоготу. Врали:

эпоха, заря. «и зря. Где

к лету? Нету! Что же

дают за февраль, за работу, за то, что с фронтов не бежишь? Шиш. На шее

кучей Гучковы, черти, министры, Родзянки. Мать их за ноги! Власть

к богатым рыло воротит чего подчиняться ей. Бей!!» То громом, то шепотом этот ропот сползал

из Керенской тюрьмы-решета. в деревни шел по травам и тропам, в заводах сталью зубов скрежетал. Чужие

построил Растрелли. Цари рождались, жили, старели. Дворец

не думал о вертлявом постреле, не гадал, что в кровати, царицам вверенной, раскинется какой-то присяжный поверенный. От орлов, от власти, одеял и кружевца голова

просяжного поверенного кружится. Забывши

и классы и партии, идет

на дежурную речь. Глаза

у него бонапартьи и цвета

защитного френч. Слова и слова. Огнесловая лава. Болтает

сорокой радостной. Он сам

опьянен своею славой пьяней,

чем сорокаградусной. Слушайте, пока не устанете, как щебечет иной адъютантик: «Такие случаи были он едет

в автомобиле. Узнавши,

кто и который, толпа

распрягла моторы! Взамен

лошадиной силы сама

на руках носила!» В аплодисментном плеске премьер

проплывет над Невским. и дамы,

и дети-пузанчики кидают

цветы и розанчики. Если ж

с безработы загрустится, сам

уверенно и быстро назначает

то военным, то юстиции, то каким-нибудь еще министром. И вновь

возвращается, сказанув, ворочать дела и вертеть казну. Подмахивает подписи достойно и старательно. «Аграрные? Беспорядки?

карательный отряд! Ленин?

Арестуйте и выловите! Что?

Не слышу без очков. Кстати.

об его превосходительстве.

Корнилове. Нельзя ли

казачков. Их величество?

Какая ерунда! Императора?

И черную корку? При чем тут Совет?

к королю Георгу». Пришит к истории,

и Бродский и Репин.

Синё и темно. Город

и покоем скован. НО не спит

мадам Кускова. Любовь

и страсть вернулись к старушке. Кровать

розоватит восток. Ее волос

пожелтелые стружки причудливо

слезливый восторг. С чего это

сохнет и вянет? Молчит.

видать, велико. Ее утешает

усатая няня, видавшая виды,

Пе Эн Милюков. «Не спится, няня.

Здесь так душно. Открой окно

«Мне скушно. Поговорим о старине».

немало старинных былей,

небылиц и про царей

с моим умишком хилым,короновала б

не слушаешь меня?!»Ах, няня, няня,

я тоскую. Мне тошно, милая моя. Я плакать,

и спаси. Чего ты хочешь?

Попроси. Чтобы тебе

не дуться, дадим свобод

речей водою горящий бунт.

господь с тобою!И Милюков

в наши лета любить

смысла нету.»Я влюблена».

ты нездорова.»Оставь меня,

полечись ты. «Ах няня,

он такой речистый. Ах, няня-няня!

носят на руках А как поет он

про свободу. Я с ним хочу,

так в воду». Старушка

тычется в подушку, и только слышно:

рукавом, взревел усатый нянь:

-В кого? Да говори ты нараспашку!»В Керенского. «

В Сашку?И от признания

Милюкова. От счастия

одно и то же! При Николае

и при Саше мы сохраним доходы наши.Быть может,

на брегах Невы подобных

довоенной выковки, аксельбантами

увешанные до пупов, говорили

(в «Селекте» на Лиговке) и штанс-капитан

Попов. «Господин адъютант,

поджидаем мы? Россию

продают жидам, и кадровое

уже под жидами! Вы, конешно,

либерал, но казачество,

оставьте в покое. Например,

мое положенье беря, это.

черт его знает, что это такое! Сегодня с денщиком:

чтоб видеть рыло в ней!И конешно

к м о е й, к матушке,

к Елизавете Кирилловне!» «Нет,

с орлами, НО для социализма

нужен базис. Сначала демократия,

парламент. Культура нужна.

не жгу. Разве можно сразу?

Конешно, нет! Постепенно,

через двадцать лет. А эти?

От Вильгельма кресты да ленты. В Берлине

с билетом перронным. Деньги

шпионы и агенты. В Кресты бы

кто ездит в пломбированном!» «С этим согласен,

это конешно, этой сволочи

мало повешено». «Ленина,

смуту сеет, председателем,

совета министров? Что ты?!

Рехнулась, старушка Рассея? Касторки прими!

Источник

Владимир Маяковский — Хорошо (Поэма): Стих

1
Время-
вещь
необычайно длинная,-
были времена-
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — «Факт».
Это время гудит
телеграфной струной,
это
сердце
с правдой вдвоем.
Это было
с бойцами,
или страной,
или
в сердце
было
в моем.
Я хожу,
чтобы, с этою
книгой побыв,
из квартирного
мирка
шел опять
на плечах
пулеметной пальбы,
как штыком,
строкой
просверкав.
Чтоб из книги,
через радость глаз,
от свидетеля
счастливого,-
в мускулы
усталые
лилась
строящая
и бунтующая сила.
Этот день
воспевать
никого не наймем.
Мы
распнем
карандаш на листе,
чтобы шелест страниц,
как шелест знамен,
надо лбами
годов
шелестел.

«Кончайте войну!
Довольно!
Будет!
В этом
голодном году —
невмоготу.
Врали:
«народа-
свобода,
вперед,
эпоха, заря…»-
и зря.
Где
земля,
и где
закон,
чтобы землю
выдать
к лету? —
Нету!
Что же
дают
за февраль,
за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? —
Шиш.
На шее
кучей
Гучковы,
черти,
министры,
Родзянки…
Мать их за ноги!
Власть
к богатым
рыло
воротит —
чего
подчиняться
ей.
Бей!!»
То громом,
то шепотом
этот ропот
сползал
из Керенской
тюрьмы-решета.
в деревни
шел
по травам и тропам,
в заводах
сталью зубов скрежетал.
Чужие
партии
бросали швырком.
— На что им
сбор
болтунов дался?! —
И отдавали
большевикам
гроши,
и силы,
и голоса.
До самой
мужичьей
земляной башки
докатывалась слава,-
лилась
и слыла,
что есть
за мужиков
какие-то
«большаки»
— у-у-у!
Сила! —

3
Царям
дворец
построил Растрелли.
Цари рождались,
жили,
старели.
Дворец
не думал
о вертлявом постреле,
не гадал,
что в кровати,
царицам вверенной,
раскинется
какой-то
присяжный поверенный.
От орлов,
от власти,
одеял и кружевца
голова
просяжного поверенного
кружится.
Забывши
и классы
и партии,
идет
на дежурную речь.
Глаза
у него
бонапартьи
и цвета
защитного
френч.
Слова и слова.
Огнесловая лава.
Болтает
сорокой радостной.
Он сам
опьянен
своею славой
пьяней,
чем сорокаградусной.
Слушайте,
пока не устанете,
как щебечет
иной адъютантик:
«Такие случаи были —
он едет
в автомобиле.
Узнавши,
кто
и который, —
толпа
распрягла моторы!
Взамен
лошадиной силы
сама
на руках носила!»
В аплодисментном
плеске
премьер
проплывет
над Невским.
и дамы,
и дети-пузанчики
кидают
цветы и розанчики.
Если ж
с безработы
загрустится,
сам
себя
уверенно и быстро
назначает-
то военным,
то юстиции,
то каким-нибудь
еще
министром.
И вновь
возвращается,
сказанув,
ворочать дела
и вертеть казну.
Подмахивает подписи
достойно
и старательно.
«Аграрные?
Беспорядки?
Ряд?
Пошлите,
этот,
как его,-
карательный
отряд!
Ленин?
Большевики?
Арестуйте и выловите!
Что?
Не дают?
Не слышу без очков.
Кстати…
об его превосходительстве…
Корнилове…
Нельзя ли
сговориться
сюда
казачков.
Их величество?
Знаю.
Ну да.
И руку жал.
Какая ерунда!
Императора?
На воду?
И черную корку?
При чем тут Совет?
Приказываю
туда,
в Лондон,
к королю Георгу».
Пришит к истории,
пронумерован
и скреплен,
и его
рисуют-
и Бродский и Репин.

Петербургские окна.
Синё и темно.
Город
сном
и покоем скован.
НО
не спит
мадам Кускова.
Любовь
и страсть вернулись к старушке.
Кровать
и мечты
розоватит восток.
Ее
волос
пожелтелые стружки
причудливо
склеил
слезливый восторг.
С чего это
девушка
сохнет и вянет?
Молчит…
но чувство,
видать, велико.
Ее
утешает
усатая няня,
видавшая виды,-
Пе Эн Милюков.
«Не спится, няня…
Здесь так душно…
Открой окно
да сядь ко мне».
— Кускова,
что с тобой?-
«Мне скушно…
Поговорим о старине».

— О чем, Кускова?
Я,
бывало,
хранила
в памяти
немало
старинных былей,
небылиц —
и про царей
и про цариц.
И я б,
с моим умишком хилым,-
короновала б
Михаила.
чем брать
династию
чужую…
Да ты
не слушаешь меня?!-
«Ах, няня, няня,
я тоскую.
Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
я рыдать готова…»
— Господь помилуй
и спаси…
Чего ты хочешь?
Попроси.
Чтобы тебе
на нас
не дуться,
дадим свобод
и конституций…
Дай
окроплю
речей водою
горящий бунт…-
«Я не больна.
Я…
знаешь, няня…
влюблена…»
— Дитя мое,
господь с тобою!-
И Милюков
ее
с мольбой
крестил
профессорской рукой.
— Оставь, Кускова,
в наши лета
любить
задаром
смысла нету.-
«Я влюблена».-
шептала
снова
в ушко
профессору
она.
— Сердечный друг,
ты нездорова.-
«Оставь меня,
я влюблена».
— Кускова,
нервы,-
полечись ты…-
«Ах няня,
он такой речистый…
Ах, няня-няня!
няня!
Ах!
Его же ж
носят на руках
А как поет он
про свободу…
Я с ним хочу,-
не с ним,
так в воду».
Старушка
тычется в подушку,
и только слышно:
» Саша!-
Душка!»
Смахнувши
слезы
рукавом,
взревел усатый нянь:
-В кого?
Да говори ты нараспашку!-
«В Керенского…»
-В какого?
В Сашку?-
И от признания
такого
лицо
расплылось
Милюкова.
От счастия
профессор ожил:
— Ну, это что ж-
одно и то же!
При Николае
и при Саше
мы
сохраним доходы наши.-
Быть может,
на брегах Невы
подобных
дам
видали вы?

Звякая
шпорами
довоенной выковки,
аксельбантами
увешанные до пупов,
говорили-
адъютант
(в «Селекте» на Лиговке)
и штанс-капитан
Попов.
«Господин адъютант,
не возражайте,
не дам,-
скажите,
чего еще
поджидаем мы?
Россию
жиды
продают жидам,
и кадровое
офицерство
уже под жидами!
Вы, конешно,
профессор,
либерал,
но казачество,
пожалуйста,
оставьте в покое.
Например,
мое положенье беря,
это…
черт его знает, что это такое!
Сегодня с денщиком:
ору ему
-эй,
наваксь
щиблетину,
чтоб видеть рыло в ней!-
И конешно-
к матушке,
а он м е н я
к м о е й,
к матушке,
к свет
к Елизавете Кирилловне!»
«Нет,
я не за монархию
с коронами,
с орлами,
НО
для социализма
нужен базис.
Сначала демократия,
потом
парламент.
Культура нужна.
А мы-
Азия-с!
Я даже-
социалист.
Но не граблю,
не жгу.
Разве можно сразу?
Конешно, нет!
Постепенно,
понемногу,
по вершочку,
по шажку,
сегодня,
завтра,
через двадцать лет.
А эти?
От Вильгельма кресты да ленты.
В Берлине
выходили
с билетом перронным.
Деньги
штаба-
шпионы и агенты.
В Кресты бы
тех,
кто ездит в пломбированном!»
«С этим согласен,
это конешно,
этой сволочи
мало повешено».
«Ленина,
который
смуту сеет,
председателем,
што ли,
совета министров?
Что ты?!
Рехнулась, старушка Рассея?
Касторки прими!
Поправьсь!
Выздоровь!
Офицерам-
Суворова,
Голенищева-Кутузова
благодаря
политикам ловким
быть
под началом
Бронштейна бескартузого,
какого-то
бесштанного
Лёвки?!
Дудки!
С казачеством
шутки плохи-
повыпускаем
им
потроха…»
И все адъютант
-ха да хи-
Попов
-хи да ха.-
«Будьте дважды прокляты
и трижды поколейте!
Господин адъютант,
позвольте ухо:
их
…ревосходительство
…ерал Каледин,
с Дону,
с плеточкой,
извольте понюхать!
Его превосходительство…
Да разве он один?!
Казачество кубанское,
Днепр,
Дон…»
И все стаканами-
дон и динь,
и шпорами-
динь и дон.
Капитан
упился, как сова.
Челядь
чайники
бесшумно подавала.
А в конце у Лиговки
другие слова
подымались
из подвалов.
«Я,
товарищи,-
из военной бюры.
Кончили заседание-
тока-тока.
Вот тебе,
к маузеру,
двести бери,
а это-
сто патронов
к винтовкам.
Пока соглашатели
замазывали рты,
подходит
казатчина
и самокатчина.
Приказано
питерцам
идти на фронты,
а сюда
направляют
с Гатчины.
Вам,
которые
с Выборгской стороны,
вам
заходить
с моста Литейного.
В сумерках,
тоньше
дискантовой струны,
не галдеть
и не делать
заведенья питейного.
Я
за Лашевичем
беру телефон,-
не задушим,
так нас задушат.
Или
возьму телефон,
или вон
из тела
пролетарскую душу.
С а м
приехал,
в пальтишке рваном,-
ходит,
никем не опознан.
Сегодня,
говорит,
подыматься рано.
А послезавтра-
поздно.
Завтра, значит.
Ну, не сдобровать им!
Быть
Керенскому
биту и ободрану!
Уж мы
подымем
с царёвой кровати
эту
самую
Александру Федоровну».

Жир
ёжь
страх
плах!
Трах!
тах!
Тах!
тах!
Эта песня,
перепетая по-своему,
доходила
до глухих крестьян-
и вставали села,
содрогая воем,
по дороге
топоры крестя.
Но-
жи-
чком
на
месте чик
лю-
то-
го
по-
мещика.
Гос-
по-
дин
по-
мещичек,
со-
би-
райте
вещи-ка!
До-
шло
до поры,
вы-
хо-
ди,
босы,
вос-
три
топоры,
подымай косы.
Чем
хуже
моя Нина?!
Ба-
рыни сами.
Тащь
в хату
пианино,
граммофон с часами!
Под-
хо-
ди-
те, орлы!
Будя-
пограбили.
Встречай в колы,
провожай
в грабли!
Дело
Стеньки
с Пугачевым,
разгорайся жарче-ка!
Все
поместья
богачевы
разметем пожарчиком.
Под-
пусть
петуха!
Подымай вилы!
Эх,
не
потухай,-
пет-
тух милый!
Черт
ему
теперь
родня!
Головы-
кочаном.
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
«Эх, яблочко,
цвета ясного.
Бей
справа
белаво,
слева краснова».
Этот вихрь,
от мысли до курка,
и постройку,
и пожара дым
прибирала
партия
к рукам,
направляла,
строила в ряды.

Холод большой.
Зима здорова.
Но блузы
прилипли к потненьким.
Под блузой коммунисты.
Грузят дрова.
На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
хотя
уйти
имеем
все права.
В н а ш и вагоны,
на н а ш е м пути,
н а ш и
грузим
дрова.
Можно
уйти
часа в два,-
но м ы —
уйдем поздно.
Н а ш и м товарищам
н а ш и дрова
нужны:
товарищи мерзнут.
Работа трудна,
работа
томит.
За нее
никаких копеек.
Но м ы
работаем,
будто м ы
делаем
величайшую эпопею.
Мы будем работать,
все стерпя,
чтоб жизнь,
колёса дней торопя,
бежала
в железном марше
в н а ш и х вагонах,
по н а ш и м степям,
в города
промерзшие
н а ш и.
«Дяденька,
что вы делаете тут?
столько
больших дядей?»
— Что?
Социализм:
свободный труд
свободно
собравшихся людей.

Политика-
проста.
Как воды глоток.
Понимают
ощерившие
сытую пасть,
что если
в Россиях
увязнет коготок,
всей
буржуазной птичке-
пропасть.
Из «сюртэ женераль»,
из «интеллидженс Сервис»,
«дефензивы»
и «сигуранцы»
выходит
разная
сволочь и стерва,
шьет
шинели
цвета серого,
бомбы
кладет
в ранцы.
Набились в трюмы,
палубы обсели,
на деньги
вербовочного агентства.
В Новороссийск
плывут из Марселя,
из Дувра
плывут к Архангельску.
С песней,
с виски,
сыты по-свински.
Килями
вскопаны
воды холодные.
Смотрят
перископами
лодки подводные.
Плывут крейсера,
снаряды соря.
И
миноносцы
с минами носятся.
А
поверх
всех
с пушками
чудовищной длинноты
сверх-
дредноуты.
Разными
газами
воняя гадко,
тучи
пропеллерами выдрав,
с авиоматки
на авиоматку
пе-
ре-
пархивают «гидро».
Послал
капитал
капитанов ученых.
Горло
нащупали
и стискивают.
Ткнешься
в Белое,
ткнешься
в Черное,
в Каспийское,
в Балтийское,-
куда
корабль
ни тычется,
конец
катаниям.
Стоит
морей владычица,
бульдожья
Британия.
Со всех концов
блокады кольцо
и пушки
смотрят в лицо.
— Красным не нравится?
Им
голодно?
Рыбкой
наедитесь,
пойдя
на дно. —
А кому
на суше
грабить охота,
те
с кораблей
сходили пехотой.
— На море потопим,
на суше
потопаем. —
Чужими
руками
жар гребя,
дым
отечества
пускают
пострелины-
выставляю
впереди
одураченных
ребят,
баронов
и князей недорасстрелянных.
Могилы копайте,
гроба копите-
Юденича
рати
прут
на Питер.
В обозах
еды вкуснятся,
консервы-
пуд.
Танков
гусеницы
на Питер
прут.
От севера
идет
адмирал Колчак,
сибирский
хлеб
сапогом толча.
Рабочим на расстрел,
поповнам на утехи,
с ним идут
голубые чехи.
Траншеи,
машинами выбранные,
саперами
Крым перекопан, —
Врангель
крупнокалиберными
орудует
с Перекопа.
Любят
полковников
сантиментальные леди.
Полковники
любят
поговорить на обеде.
— Я
иду, мол
(прихлебывает виски),
а на меня
десяток
чудовищ
большевицких.
Раз-одного,
другого-
ррраз, —
кстати,
как дэнди,
и девушку спас. —
Леди,
спросите
у мерина сивого-
он
как Мурманск
разизнасиловал.
Спросите,
как-
Двина-река,
кровью
крашенная,
трупы
вытая,
с кладью
страшною
шла
в Ледовитый.
Как храбрецы
расстреливали кучей
коммуниста
одного,
да и тот скручен.
Как офицера
его величества
бежали
от выстрелов,
берег вычистя.
Как над серыми
хатами
огненные перья
и руки
холёные
туго
у горл.
Но…
«итс э лонг уэй
ту Типерери,
итс э лонг уэй
ту го!»
На первую
республику
рабочих и крестьян,
сверкая
выстрелами,
штыками блестя,
гнали
армии,
флоты катили
богатые мира,
и эти
и те…
Будьте вы прокляты,
прогнившие
королевства и демократии,
со своими
подмоченными
«фратэрнитэ» и «эгалитэ»!
Свинцовый
льется
на нас
кипяток.
Одни мы-
и спрятаться негде.
«Янки
дудль
кип ит об,
Янки дудль дэнди».
Посреди
винтовок
и орудий голосища
Москва-
островком,
и мы на островке.
Мы-
голодные,
мы-
нищие,
с Лениным в башке
и с наганом в руке.

Несется
жизнь,
овеевая,
проста,
суха.
Живу
в домах Стахеева я,
теперь
Веэсэнха.
Свезли,
винтовкой звякая,
богатых
и кассы.
Теперь здесь
всякие
и люди
и классы.
Зимой
в печурку-пчелку
суют
тома шекспирьи.
Зубами
щелкают,-
картошка-
пир им.
А летом
слушают асфальт
с копейками
в окне:
-Трансваль,
Трансваль,
страна моя,
ты вся
горишь
в огне!-
Я в этом
каменном
котле
варюсь,
и эта жизнь-
и бег, и бой,
и сон,
и тлен-
в домовьи
этажи
отражена
от пят
до лба,
грозою
омываемая,
как отражается
толпа
идущими
трамваями.
В пальбу
присев
на корточки,
в покой
глазами к форточке,
чтоб было
видней,
я в
комнатенке-лодочке
проплыл
три тыщи дней.

Ходят
спекулянты
вокруг Главтопа.
Обнимут,
зацелуют,
убьют за руп.
Секретарши
ответственные
валенками топают.
За хлебными
карточками
стоят лесорубы.
Много
дела,
мало
горя им,
фунт
-целый!-
первой категории.
Рубят,
липовый
чай
выкушав.
-Мы
не Филипповы,
мы-
привыкши.
Будет обед,
будет
ужин,-
белых бы
вон
отбить от ворот.

Есть захотелось,
пояс-
потуже,
в руки винтовку
и
на фронт.-
А
мимо-
незаменимый.
Стуча
сапогом,
идет за пайком-
Правление
выдало
урюк
и повидло.
Богатые-
ловче,
едят
у Зунделовича.
Ни щей,
ни каш-
бифштекс
с бульоном,
хлеб
ваш,
полтора миллиона.
Ученому
хуже:
фосфор
нужен,
масло

на блюдце.
Но,
как назло,
есть революция,
а нету
масла.
Они
научные.
Напишут,
вылечат.
Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где
хлеб
да мяса,
придут
на час к вам.
Читает
комиссар
мандат Луначарского:
«Так…
сахар…
так…
жирок вам.
Дров…
березовых…
посуше поленья…
и шубу
широкого
потребленья.
Я вас,
товарищ,
спрашиваю в упор.
Хотите-
берите
головной убор.
Приходит
каждый
с разной блажью.
Берите
пока што
ногу
лошажью!»
Мех
на глаза,
как баба-яга,
идут
назад
на трех ногах.

Двенадцать
квадратных аршин жилья.
Четверо
в помещении —
Лиля,
Ося,
я
и собака
Щеник.
Шапчонку
взял
оборванную
и вытащил салазки.
— Куда идешь? —
В уборную
иду.
На Ярославский.
Как парус,
шуба
на весу,
воняет
козлом она.
В санях
полено везу,
забрал
забор разломанный
Полено —
тушею,
тверже камня.
Как будто
вспухшее
колено
великанье.
Вхожу
с бревном в обнимку.
Запотел,
вымок.
Важно
и чинно
строгаю
перочинным.
Нож —
ржа.
Режу.
Радуюсь.
В голове
жар
подымает градус.
Зацветают луга,
май
поет
в уши —
это
тянется угар
из-под черных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись,
уснули.
Приходят
люди,
ходят,
будят.
Добудились еле —
с углей
угорели.
В окно —
сугроб.
Глядит горбат.
Не вымерзли покамест?
Морозы
в ночь
идут, скрипят
снегами — сапогами.
Небосвод,
наклонившийся
на комнату мою,
морем
заката
облит.
По розовой
глади
моря,
на юг —
тучи-корабли.
За гладь,
за розовую,
бросать якоря,
туда,
где березовые
дрова
горят.
Я
много
в теплых странах плутал.
Но только
в этой зиме
понятной
стала
мне
теплота
любовей,
дружб
и семей.
Лишь лежа
в такую вот гололедь,
зубами
вместе
проляскав —
поймешь:
нельзя
на людей жалеть
ни одеяло,
ни ласку.
Землю,
где воздух,
как сладкий морс,
бросишь
и мчишь, колеся, —
но землю,
с которою
вместе мерз,
вовек
разлюбить нельзя.

Скрыла
та зима,
худа и строга,
всех,
кто навек
ушел ко сну.
Где уж тут словам!
И в этих
строках
боли
волжской
я не коснусь
Я
дни беру
из ряда дней,
что с тыщей
дней
в родне.
Из серой
полосы
деньки,
их гнали
годы-
водники-
не очень
сытенькие,
не очень
голодненькие.
Если
я
чего написал,
если
чего
сказал-
тому виной
глаза-небеса,
любимой
моей
глаза.
Круглые
да карие,
горячие
до гари.
Телефон
взбесился шалый,
в ухо
грохнул обухом:
карие
глазища
сжала
голода
опухоль.
Врач наболтал-
чтоб глаза
глазели,
нужна
теплота,
нужна
зелень.
Не домой,
не на суп,
а к любимой
в гости
две
морковинки
несу
за зеленый хвостик.
Я
много дарил
конфект да букетов,
но больше
всех
дорогих даров
я помню
морковь драгоценную эту
и пол-
полена
березовых дров.
Мокрые,
тощие
под мышкой
дровинки,
чуть
потолще
средней бровинки.
Вспухли щеки.
Глазки-
щелки.
Зелень
и ласки
выходили глазки.
Больше
блюдца,
смотрят
революцию.
Мне
легше, чем всем,-
я
Маяковский.
Сижу
и ем
кусок
конский.
Скрип-
дверь,
плача.
Сестра
младшая.
-Здравствуй, Володя!
-Здравствуй, Оля!
-завтра новогодие-
нет ли
соли?-
Делю,
в ладонях вешаю
щепотку
отсыревшую.
Одолевая
снег
и страх,
скользит сестра,
идет сестра,
бредет
трехверстной Преснею
солить
картошку пресную.
Рядом
мороз
шел
и рос.
Затевал
щекотку-
отдай
щепотку.
Пришла,
а соль
не валится-
примерзла
к пальцам.
За стенкой
шарк:
«Иди,
жена,
продай
пиджак,
купи
пшена».
Окно,-
с него
идут
снега,
мягка
снегов,
тиха
нога.
Бела,
гола
столиц
скала.
Прилип
к скале
лесов
скелет.
И вот
из-за леса
небу в шаль
вползает
солнца
вша.
Декабрьский
рассвет,
изможденный
и поздний,
встает
над Москвой
горячкой тифозной.
Ушли
тучи
к странам
тучным.
За тучей
берегом
лежит
Америка.
Лежала,
лакала
кофе,
какао.
В лицо вам,
толще
свиных причуд,
круглей
ресторанных блюд,
из нищей
нашей
земли
кричу:
Я
землю
эту
люблю.
Можно
забыть,
где и когда
пузы растил
и зобы,
но землю,
с которой
вдвоем голодал,-
нельзя
никогда
забыть!

Мне
рассказывал
тихий еврей,
Павел Ильич Лавут:
«Только что
вышел я
из дверей,
вижу —
они плывут…»
Бегут
по Севастополю
к дымящим пароходам.
За день
подметок стопали,
как за год похода.
На рейде
транспорты
и транспорточки,
драки,
крики,
ругня,
мотня, —
бегут
добровольцы,
задрав порточки, —
чистая публика
и солдатня.
У кого —
канарейка,
у кого —
роялина,
кто со шкафом,
кто
с утюгом.
Кадеты —
на что уж
люди лояльные —
толкались локтями,
крыли матюгом.
Забыли приличие,
бросили моду,
кто —
без юбки,
а кто —
без носков.
Бьет
мужчина
даму
в морду,
солдат
полковника
сбивает с мостков.
Наши наседали,
крыли по трапам.,
кашей
грузился
военный ешелон.
Хлопнув
дверью,
сухой, как рапорт,
из штаба
опустевшего
вышел он.

Глядя
на ноги,
шагом
резким
шел
Врангель
в черной черкеске.
Город бросили.
На молу —
голо.
Лодка
шестивесельная
стоит
у мола.
И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба
колена
упал главнокомандующий.
Трижды
землю
поцеловавши,
трижды
город
перекрестил.
Под пули
в лодку прыгнул…
— Ваше
превосходительство,
грести?-
— Грести!-
Убрали весло.
Мотор
заторкал.
Пошла
весело
к «Алмазу»
моторка.
Пулей
пролетела
штандартная яхта.
А в транспортах-галошинах
далеко,
сзади,
тащились
оторванные
от станка и пахот,
узлов
полтораста
накручивая за день.
От родины
в лапы турецкой полиции,
к туркам в дыру,
в Дарданеллы узкие,
плыли
завтрашние галлиполийцы,
плыли
вчерашние русские.
Впе-
реди
година на године.
Каждого
трясись,
который в каске.
Будешь
доить
коров в Аргентине,
будешь
мереть
по ямам африканским.
Чужие
волны
качали транспорты,
флаги
с полумесяцем
бросались в очи,
и с транспортов
за яхтой
гналось-
«Аспиды,
сперли казну
и удрали, сволочи».
Уже
экипажам
оберегаться
пули
шальной
надо.
Два
миноносца-американца
стояли
на рейде
рядом.
Адмирал
трубой обвел
стреляющих
гор
край:
— Ол
райт. —
И ушли
в хвосте отступающих свор, —
орудия на город,
курс на Босфор.
В духовках солнца
горы
жаркое.
Воздух
цветы рассиропили.
Наши
с песней
идут от Джанкоя,
сыпятся
с Симферополя.
Перебивая
пуль разговор.
знаменами
бой
овевая,
с красными
вместе
спускается с гор
песня
боевая.
Не гнулась,
когда
пулеметом крошило,
вставала,
бессташная,
в дожде-свинце:
«И с нами
Ворошилов,
первый красный офицер».
Слушают
пушки,
морские ведьмы,
у-
ле-
петывая
во винты со все,
как сыпется
с гор
-«готовы умереть мы
за Эс Эс Эс Эр!» —
Начштаба
морщит лоб.
Пальцы
корявой руки
буквы
непослушные гнут:
«Врангель
оп-
раки-
нут
в море.
Пленных нет».
Покамест —
точка
и телеграмме
и войне.
Вспомнили —
недопахано,
недожато у кого,
у кого
доменные
топки да зори.
И пошли,
отирая пот рукавом,
расставив
на вышках
дозоры.

Хвалить
не заставят
не долг,
ни стих
всего,
что делаем мы.
Я
пол-отечества мог бы
снести,
а пол-
отстроить, умыв.
Я с теми,
кто вышел
строить
и месть
в сплошной
лихорадке
буден.
Отечество
славлю,
которое есть,
но трижды-
которое будет.
Я
планов наших
люблю громадьё,
размаха
шаги саженьи.
Я радуюсь
маршу,
которым идем
в работу
и в сраженья.
Я вижу-
где сор сегодня гниет,
где только земля простая-
на сажень вижу,
из-под нее
комунны
дома
прорастают.
И меркнет
доверье
к природным дарам
с унылым
пудом сенца
и поворачиваются
к тракторам
крестьян
заскорузлые сердца.
И планы,
что раньше
на станциях лбов
задерживал
нищенства тормоз,
сегодня
встают
из дня голубого,
железом
и камнем формясь.
И я,
как весну человечества,
рожденную
в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!

На девять
сюда
октябрей и маёв,
под красными
флагами
праздничных шествий,
носил
с миллионами
сердце мое,
уверен
и весел,
горд
и торжествен.
Сюда,
под траур
и плеск чернофлажий,
пока
убитого
кровь горяча,
бежал,
от тревоги,
на выстрелы вражьи,
молчать
и мрачнеть,
и кричать
и рычать.
Я
здесь
бывал
в барабанах стучащий
и в мертвом
холоде
слез и льдин,
а чаще еще-
просто
один.
Солдаты башен
стражей стоят,
подняв
свои
островерхие шлемы,
и, злобу
в башках куполов
тая,
притворствуют
церкви,
монашьи шельмы.
Ночь-
и на головы нам
луна.
Она
идет
оттуда откуда-то…
оттуда,
где
Совнарком и ЦИК,
Кремля
кусок
от ночи откутав,
переползает
через зубцы.
Вползает
на гладкий
валун,
на секунду
склоняет
голову,
и вновь
голова-лунь
уносится
с камня
голого.
Место лобное-
для голов
ужасно неудобное.
И лунным
пламенем
озарена мне
площадь
в сияньи,
в яви
в денной…
Стена-
и женщина со знаменем
склонилась
над теми,
кто лег под стеной.
Облил
булыжники
лунный никель,
штыки
от луны
и тверже
и злей,
и,
как нагроможденные книги,-
его
мавзолей.
Но в эту
дверь
никакая тоска
не втянет
меня,
черна и вязка,-
души
не смущу
мертвизной,-
он бьется,
как бился
в сердцах
и висках,
живой
человечьей весной.
Но могилы
не пускают,-
и меня
останавливают имена.
Читаю угрюмо:
«товарищ Красин».
И вижу-
Париж
и из окон Дорио…
И Красин
едет,
сед и прекрасен,
сквозь радость рабочих,
шумящую морево.
Вот с этим
виделся,
чуть не за час.
Смеялся.
Снимался около…
И падает
Войков,

кровью сочась,-
и кровью
газета
намокла.
За ним
предо мной
на мгновенье короткое
такой,
с каким
портретами сжились,-
в шинели измятой,
с острой бородкой,
прошел
человек,
железен и жилист.
Юноше,
обдумывающему
житье,
решающему-
сделать бы жизнь с кого,
скажу
не задумываясь-
«Делай ее
с товарища
Дзержинского».
Кто костьми,
кто пеплом
стенам под стопу
улеглись…
А то
и пепла нет.
От трудов,
от каторг
и от пуль,
и никто
почти-
от долгих лет.
И чудится мне,
что на красном погосте
товарищей
мучит
тревоги отрава.
По пеплам идет,
сочится по кости,
выходит
на свет
по цветам
и по травам.
И травы
с цветами
шуршат в беспокойстве.
— Скажите-
вы здесь?
Скажите-
не сдали?
Идут ли вперед?
Не стоят ли?-
Скажите.
Достроит
комунну
из света и стали
республики
вашей
сегодняшний житель?-
Тише, товарищи, спите…
Ваша,
подросток-страна
с каждой
весной
ослепительней,
крепнет,
сильна и стройна.
И снова
шорох
в пепельной вазе,
лепечут
венки
языками лент:
— А в ихних
черных
Европах и Азиях
боязнь,
дремота и цепи?-
Нет!
В мире
насилья и денег,
тюрем
и петель витья-
ваши
великие тени
ходят,
будя
и ведя.
— А вас
не тянет
всевластная тина?
Чиновность
в мозгах
паутину не свила?
Скажите-
цела?
Скажите-
едина?
Готова ли
к бою
партийная сила?-
Спите,
товарищи, тише…
Кто
ваш покой отберет?
Встанем,
штыки ощетинивши,
с первым
приказом:
«Вперед!»

Я
земной шар
чуть не весь
обошел,-
И жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей,-
и того лучше.
Вьется
улица-змея.
Дома
вдоль змеи.
Улица-
моя.
Дома-
мои.
Окна
разинув,
стоят магазины.
В окнах
продукты:
вина,
фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
не засижены.
Лампы
сияют.
«Цены
снижены!
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
грошом.
Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд.
Моя
фамилия
в поэтической рубрике.
Радуюсь я-
это
мой труд
вливается
в труд
моей республики.
Пыль
взбили
шиной губатой-
в моем
автомобиле
мои
депутаты.
В красное здание
На заседание.
Сидите,
не совейте,
в моем
Моссовете.
Розовые лица.
Револьвер
желт.
Моя
милиция
меня
бережет.
Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо.
Надо мною
небо.
Синий
шелк!
Никогда
не было
так
хорошо.
Тучи-
кочки,
переплыли летчики.
Это
летчики мои.
Встал,
словно дерево, я.
Всыпят,
как пойдут в бои,
по число
по первое.
В газету
глаза:
молодцы-венцы.
Буржуям
под зад
наддают
коленцем.
Суд

жгут.
Зер
гут.
Идет
пожар
сквозь бумажный шорох.
Прокуроры
дрожат.
Как хорошо!
Пестрит
передовица
угроз паршой.
Что б им подавиться.
Грозят?
Хорошо.
Полки
идут,
у меня на виду.
Барабану
в бока
бьют
войска.
Нога
крепка,
голова
высока.
Пушки
ввозятся,-
идут
краснозвездцы.
Приспособил
к маршу
такт ноги:
вра-
ги
ва-
ши
мо-
и
вра-
ги.
Лезут?
Хорошо.
Сотрем
в порошок.
Дымовой
дых
тяг.
Воздуха береги.
Пых-дых,
пых-
тят
мои фабрики.
Пыши,
машина,
шибче-ка,
вовек чтоб
не смолкла,-
побольше
ситчика
моим
комсомолкам.
Ветер
подул
в соседнем саду.
В ду-
хах
про-
шел.
Как хо-
рошо!
За городом —
поле.
В полях —
деревеньки.
В деревнях —
крестьяне.
Бороды
веники.
Сидят
папаши.
Каждый
хитр.
Землю попашет,
попишет
стихи.

Что ни хутор,
от ранних утр,
работа люба.
Сеют,
пекут,
мне
хлеба.
Доют,
пашут,
ловят рыбицу.
Республика наша
строится,
дыбится.
Другим
странам
по сто.
История —
пастью гроба.
А моя
страна-
подросток,-
твори,
выдумывай,
пробуй!
Радость прет.
Не для вас
уделить ли нам?!
Жизнь прекрасна
и
удивительна.
Лет до ста
расти
нам
без старости.
Год от года
расти
нашей бодрости.
Славьте,
молот
и стих,
землю молодости.

Источник

Поделиться с друзьями
admin
Adblock
detector